Сегодня

Господа студенты

0
Господа студенты
Господа студенты

Господа  студенты
Так получилось: 12 января 1755 года (завтра по церковному календарю не 25, а 12 января), в День памяти святой мученицы Татианы, императрица Елизавета Петровна подписала Указ об учреждении Московского университета. С тех пор…






Не совсем с тех самых пор. С тех пор Московский университет 25 (12) января отмечает день своего основания. До Указа Николая I, которым он распорядился праздновать не день основания университета, а день подписания акта об учреждении университета, никакого Татьяниного дня как праздника студентов не существовало. После Указа Николая I (основателя Киевского университета) и начал рождаться этот в некотором роде первый молодежный праздник, самый древний, самый веселый.
В 60 — 70 годах девятнадцатого века традиция сформировалась окончательно: служба в университетской церкви, торжественное собрание, пьяные студенты, начало каникул. Кстати, каникулы начинались двенадцатого января, что немало способствовало утверждению традиции отмечать день мученицы Татианы как студенческий Татьянин день. Праздновали (так пишут) бурно, ярко. Гуляла почти вся Москва, которую авторы ошибочно называют столицей Российской империи. Столицей империи до революции был Санкт-Петербург (Петроград). Просто первый университет и первый студенческий праздник родились не в столице, а в провинции. Гуляла, значит, вся Москва. Квартальные пьяных студентов не трогали, но, подойдя, козыряли и вежливо осведомлялись: «Не нуждается ли господин студент в помощи?»
Пушкин не мимо сказал: что пройдет, то станет мило. Там, в прошлом, все кажется замечательным — праздники, хоровод девиц в кокошниках, царь-батюшка, либеральная графиня, ну и студенты, естественно. Студенты сознательные настолько, что Тихон Красов (герой повести Ивана Бунина «Деревня»), размышляя об отчуждении земли, с ненавистью обвинял в этом «лохмачей этих, студентов». А в семнадцатом году, в провинциях, на вопрос, что случилось, простодушно отвечали: «Студенты в Петрограде революцию сделали».
Ни к тому ни к другому студенческая братия отношения никакого, собственно говоря, не имела. Но «лохмачи эти» — студенты, обитатели меблированных комнат, беднота грамотная, поповичи, детки провинциального чиновничества (которых, по Горькому, вчера тятенька за волосы таскал), в университетских городах вдруг распрямляли плечи и подавали голос, свой собственный, с которым общественная мысль считалась. Какую-то роль они все же сыграли в сложных процессах начала двадцатого века.
Я всего лишь хочу сказать, что каждое время нагромождает вокруг студента много своей фальши, своих мифов. Стало принято полагать, например, что тридцать лет назад студенты были совсем-совсем другие: у них были (рука отказывается выстукивать подобное, но что делать, приходится) идеалы, а вот у нынешних идеалов нет. Прежние много читали (что правда, то правда, читать приходилось, куда денешься), знали, что есть зло, а что добро; государство о них заботилось… Тоже далеко не клевета. Путевок в нашем студенческом профкоме было сотни. Хватали за руку, требовали: «Немедленно отправляйся в Одессу, в санаторий «Приморье», это в Аркадии! Подлечись, отдохни, посиди в «Гамбринусе»!» За порогом общежития оставались единицы, плата за проживание взималась настолько ничтожная, что вспомнить ее я уже не могу. Пирожное стоило девять копеек, чай… Сколько же копеек стоил чай? Три копейки! Газировка с сиропом — три копейки, без сиропа — копейку. Хочется сделать позицию и декламировать прейскурант, как оду Фелице Гавриила Державина: «Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды…» Шампанское — пять рублей пятьдесят копеек. Плата за койку в доме тети Вали — двадцать рублей в месяц. За комнату — сорок рублей.
Нынешнему студенчеству принято сочувствовать — не повезло, учатся в трудное время. Стипендии никакой, условий никаких, плата за проживание в общаге аховская, обед — пятнадцать гривень, у родителей в поселке безработица, плата за учебу высокая, трудоустройства никакого, в головах каша, в обществе разброд и шатания, даже не знаешь, к какой из предлагаемых идеологий голову приклонить.
Как всегда, правда где-то посредине, хотя, пользуясь авторским произволом, я б сказал, что нынешнему студенту условного Луганского национального университета повезло в тысячу раз больше, чем студенту условного Ворошиловградского государственного института середины, допустим, 80-х.
Информация — это воздух, которым сегодня студент дышит, если он только хочет дышать. Нам ее приходилось вынюхивать, выцарапывать, ломая ногти. За добытую, но не ту информацию по ушам можно было схлопотать аж бегом. От своих же товарищей, занимавших очень активную, очень правильную жизненную позицию. Помню, декан, красный от возмущения, втолкнул в деканат студента, и вид у него, у декана, был такой, словно он только что отвел смертельную угрозу от родного отечества: под кроватью у бедолаги проверка студсовета обнаружила пустую бутылку из-под пива «Жигулевское». Один луганский ректор имел осведомителя в горотделе милиции, через минуту после задержания пьяного студента ему была известна его фамилия, через час подписывался приказ об отчислении, так что на вопрос: «Ваш молодой человек?» — следовал уверенный ответ: «Такой у нас не учится». Поэтому показатели в этом отношении у ректора были лучшие в городе.
Было, на институт налетала саранча сознательных пролетариев наводить порядок в этом гнезде либерализма и политической расхлябанности. Было, преподаватель не чего-нибудь, но философии утверждал примат материального над идеальным весьма убедительным образом — ставил двойку и говорил студенту: «Видите, я оказался прав, материя первична, а в восемнадцатом году мы таких, как вы, расстреливали, — и правильно делали!» А один наш препод требовал, чтобы «революция», «социализм» и все слова этого ясного ряда мы писали красным цветом, а «капитализм», «Германия» и так далее — черным. Делал паузу и сообщал: «На Германию разрешаю поставить кляксу».
Нет, нет, студентам грех на эпоху жаловаться.
В прежний институт принимали в год до восьмисот абитуриентов, в нынешний национальный принимают на бюджет в два, а то и три раза больше. Учись — не хочу. Нам приходилось, готовясь к экзаменам, шестнадцать часов в сутки грудку надрывать, и то повезет ли? Теперь — Господь мой! — зачем разрушать здоровье? Плати не бог весть сколько и посещай занятия. Прежде ненавистному преподу приходилось в глаза заглядывать. Ныне — отвечай компьютеру бесстрастному, с которым, между прочим, запросто договориться можно. Раньше по межбиблиотечному абонементу нужную книгу полтора месяца ждать приходилось. Сегодня простейшим нажатием нескольких кнопок можно войти в библиотеку конгресса США, «Британика» открывается нажатием трех кнопок, «Брокгауз и Ефрон» нажатием двух кнопок! Словарь латинских крылатых выражений я ждал год, а когда он поступил — купил шампанского и праздновал. Теперь я набираю нужную фразу, нажимаю Enter и получаю результат на французском, немецком, латинском. Могу перепроверить, скопировать иллюстративный материал. Учись, насыщайся знаниями!
Повезло им родиться девятнадцать-двадцать лет назад! Для нас Болгария была недосягаемой заграницей. Они могут запросто отправиться на стажировку в Боннский университет. Ну, не запросто, конечно, недорослю там делать совершенно нечего. Но если поставить перед собой такую цель, она вполне может осуществиться. Нам говорили наши родители: «Перед вами все возможности!» Это мы с чистой совестью можем толковать нашим детям: «Перед вами все возможности!»
Один минус все же имеется. Если в Татьянин день студенты напьются до положения риз, то подошедший квартальный не осведомится учтиво: «Не нуждается ли господин студент в помощи?» С этим как-то придется смириться.


Лайсман Путкарадзе.
Фото Юрия СТРЕЛЬЦОВА.
24.01.2009 г.

Метки: {keywords}

  • Распечатать

Ссылки на материал


html-cсылка:

BB-cсылка:

Прямая ссылка: