Сегодня

Человек, которого сманило поле

0
 (голосов: 0)
Человек, которого сманило поле Человек, которого сманило поле

30 декабря знаменитому комбайнеру, Герою Социалистического Труда Григорию Павловичу Филоненко исполняется 85 лет.

 

Осенью 89-го, приехав на выходные в село, к матери, услышал:

 

- А знаешь, кто теперь у нас в соседях? Филоненко. Ну да, тот самый. Видно, - продолжала мама задумчиво, - судьбой человеку уготовано поле. Ведь в 52-м, когда мы с твоим отцом учительствовали в Плахо-Петровской школе, одно время молоденький Гриша Филоненко работал там деловодом. Только оно ему… Подойдет бывало в канцелярии к окну, выходившему в поле, глядит не наглядится в степной простор, а особенно если там трактор или жатка. В общем, покорпел маненько за столом, да и ушел – сманило-таки поле.

 

Позже, когда по-соседски виделись, часто и перекинуться словцом доводилось то на огороде или в палисаднике у забора, а то и в нашем дворе, за столом на лавочке под старой яблоней, Григорий Павлович, сухощав и строен, всегда подтянут и чисто выбрит, вспоминая тот период жизни, доверчиво улыбнувшись, подтвердил:

 

- А ведь, похоже, права твоя родительница. Бумаженциями занимался, когда отслужил армию и женился, а жену Олю после педучилища направили в Плахту на работу, ну и меня тоже поначалу в школе пристроили. А только сразу понял: не мое это. Мое – поле…

 

Скажу так. Если бы не наше добрососедство, длившееся в Просторном полтора с лишним десятилетия и давшее возможность видеть Филоненко в различных жизненных ситуациях, вряд ли бы уразумел, что он за человек, какой у него характер. А так… То загоняю ему во двор мотоцикл – «Что-то слабо тянет «лошадка», Павлович» - и он, оставив домашние хлопоты, закатав рукава сорочки, морокует, доискиваясь причины. То, зная, что у соседа циркулярка, распускаю у него доски, или, когда уже не стало матери, прошу приглянуть за оставшимся сиротой обветшалым домиком, опасаясь, как бы не позарились «добрые» люди на последнее барахло. То Филоненко, увидев, как до седьмого пота мотыжу лунки под кукурузу, вытаскивает на огород кукурузосажалку: «Попробуй моим агрегатом, авось полегче будет, да и быстрее». А за неспешными разговорами, случавшимися у нас летним надвечерьем, когда он щедро потчевал прихваченным из Германии, где гостил, тамошним забористым табачком-самосадом, узнавал я и много такого, что, формируя характер Филоненко, тем не менее, как то не вписывалось в страницы тогдашних газет, воссоздававших его портрет. Портрет коммуниста и коллективиста, гремевшего во второй половине 70-х на всю страну прославленного комбайнера.

 

Ну, например, что в Павловке на Белокуракинщине, откуда родом, где к Филоненкам накрепко присохло да так и по сей день осталось прозвище Семаки – у дедушки Павла подрастало семь сыновей, один из них, Павел Павлович, Гришин родитель, в 33-м, когда вовсю уже бурлила коллективизация, наотрез отказался вступать в артель, ратуя за частнособственнические интересы.

 

- Мне на ту пору едва пять годков стукнуло, сеструха Варя, та постарше была, - говорил однажды Григорий Павлович вздыхая – похоже, те воспоминания давались нелегко. - Однако, несмотря на малолетство, до сих пор перед глазами то, как вытряхивали нас из собственной хаты: раструшенное кукурузное зерно в сенях, разбросанные вещи, истошные причитания матери и будто закаменелое в своей непреклонности скуластое лицо батька. Правда, может, потому, что среди враждебно настроенных к советской власти элементов он не значился, ни на Соловки, ни в ярки нас не вывезли, просто пустили по миру: выживайте как можете. Ну, мы и выживали. Отец сразу завербовался на Донбасс, на заработки, а мы два года перебивались у приютившего нас дяди Фили, материного брата, затем еще четыре мыкались по людям – кто примет. А уже в 39-м вернулся батько, полегче стало, что-то заработал и купил в Лубянке деревянную хату на вывоз, свой куток появился. Да только бедность треклятая как была, так и осталась, потому и в школу только в девять лет пошел. Помню, зима, мороз лютует, я на лежанке, и тут учитель Петров Иван Яковлевич на пороге: «Это почему ж Грицько в школу не ходит?». А ходить то не в чем. Потом война… В 42-м, перед приходом немцев, батька и еще одного сельчанина занарядили гнать колхозный скот в эвакуацию, за Волгу. Как опосля писал, намыкались со стадом, попадая часто под бомбежки, однако догнали, сдали куда следует, а сам родитель потом – в военкомат, проситься на фронт. Так что, как ушел, так мы его и не видели, а вскоре «похоронка» пришла. Я же только четыре класса кончил, а пошел в пятый – школа-то недалеко от железнодорожной станции, а ее что ни день бомбили – и мать оставила меня дома от греха подальше: не ровен час, мол, угодишь под бомбы…

 

Артельные будни начались для четырнадцатилетнего Грицька сразу после освобождения района. Походил в прицепщиках, затем и трактористом стал, когда закончил курсы при Павловской МТС, где хлеборобскую науку преподавал умелый мастеровой мужик Макар Серебрянский, подготовивший за свою жизнь не одну сотню трактористов. Ну и пошло: павловский колхоз, затем совхоз имени Ворошилова, плахо-петровский колхоз имени Дзержинского и совхоз «Родина». Это как раз с последним связан у Филоненко хлеборобский взлет, это на совхозных землях креп и мужал его характер, оттачивалось мастерство. А оно проявлялось и в знании техники, которая обновлялась и поступала на машдвор (никто не мог настроить трактор или ту же сеялку лучше, хотя сколько приходилось порой мудрствовать, не считаясь со временем, в ущерб домашним заботам, чтобы понять и усовершенствовать тот или иной механизм), и в тщательном подходе к технологиям возделывания сельхозкультур. И случайно ли, что именно к Григорию Павловичу прикрепляли приезжавших на практику ребят, обучавшихся в Паньковском сельхозучилище, да не случайно, что именно ему доверили возглавить первое созданное в хозяйстве механизированное звено по выращиванию пропашных.

 

В принципе спущенный сверху замысел был неплохой: повысить самостоятельность хлеборобов, ликвидировать обезличку в использовании земли и получении сельхозпродукции. Дело, понятно, добровольное, и, если вкратце, выглядело так: вот земля, вот техника, состав звена формируйте по своему усмотрению в зависимости от квалификации и добросовестности механизаторов, и звеньевого, не освобожденного от полевых работ, тоже выбирайте сами, главное, чтобы доверяли. Филоненко доверяли, как доверял и он молодым трудолюбивым хлопцам Лене Минчуку, Ване Химченко, Николаю Хорольскому… Землю им нарезали поблизости от села Раздольное, и дело пошло: члены звена работали, как говорится, не за страх, а за совесть, скрупулезно выполняя все агротехнические требования, что не могло не отразиться на конечных результатах. Были высокие урожаи, а с ними и достойная зарплата, премии и награды, и к уже имевшимся у Филоненко медалям, полученным за доблестный труд, добавился первый орден Ленина.

 

Хотя… В конце 60-х назначили Григория Павловича (правда, без особого его рвения, зато уповая на партийную сознательность: ты же, дескать, коммунист, и должен быть где труднее) механиком отделения, а спустя два года он все же упросил совхозное руководство вернуть обратно в звено, мотивируя тем, что не привык ходить в начальстве, понукать других. Его вернули, а спустя три года прикрепили к пиджаку второй орден Ленина, и тоже за высокие урожаи. На то время сорок пять центнеров зерна кукурузы с гектара считалось рекордом.

 

Однако урожаи урожаями, но исподволь мало-помалу в звене назревало недовольство. Во-первых, обещанной самостоятельности коллектив так и не получил, как были, так и остались надсмотрщики из многочисленного конторского люда, и зачастую получалось: игнорируя мнение самих земледельцев, отделенческий агроном требовал одно, его коллега по защите растений – другое, а главный агроном – третье, так что и не поймешь кого слушать. Во-вторых, подходит конец года, время подводить итоги, и к выращенному звеном «короваю» выстраивается очередь тех же конторских, жаждущих отщипнуть от него побольше: что не специалист, держит карман пошире – дай пять окладов и не греши. Потому не случайно, когда в 75-м звено получило новенький «Колос» и Филоненко стал советоваться с хлопцами о том, кому на него садиться, кто-то, кажется, Иван Химченко в сердцах махнул рукой: «Сам и садись, Палыч, сам и комбайнерствуй, все равно не сегодня-завтра разбежимся». Вот так и стал он комбайнером.

 

Минул год и страницы «районки», а за нею и областных газет запестрели призывами убирать хлеб так, как Филоненко, добиваясь на уборочный агрегат стотонных суточных и тысячетонных сезонных намолотов зерна. Появились у него и последователи в других хозяйствах. Из тех, кого я хорошо знал, работая тогда в районной газете, – Алексей Павлик из «Победы» и Василий Антоненко из «Большевика», его тезка Глухов из «Зари» и Сережа Грушевский из колхоза имени ХХІ съезда КПСС. В частности, последний пошел еще дальше, взявшись обслуживать два комбайна одним комбайнером с двумя помощниками. А со временем появились последователи у Григория Павловича и в республике, и даже в стране, это когда уже стал Героем Социалистического Труда.

 

Как-то, возвращаясь в беседе к тому периоду, я не удержался, намекнув соседу о тех разговорах, которые доводилось слышать в совхозе. Мол, так то Филоненко, ему и уборочные площади подбирают потучнее, и на отвозке зерна транспортом обеспечивают, который понадежнее. Он скептически ухмыльнулся:

 

- На чужой роток не накинешь платок, верно? А я что, один, самолично те площади убирал? А Виктор Назаренко, потом другой Виктор, Кравцов который, разве не в соседних загонках ходили? Разве от меня забирали зерно не те же шоферы, что от них? Все то самое, все в равных условиях, и случались дни, когда иные комбайнеры намолачивали зерна даже больше, чем я.

 

- Почему?

 

- Почему… - насмешливо хмыкнул сосед, выудив из пачки заскорузлыми пальцами цигарку – в те годы еще курил. – Как тебе сказать… - закуривая, обронил задумчиво. - Понимаешь, такой я человек, во всем порядок люблю, может, то от армии осталось, где старшинствовал в роте – ты, знаю, служил, небось, на себе прочувствовал старшинскую строгость. Вот и у меня на рабочем месте, что в поле, что в мастерской – хоть кто-нибудь видел, чтобы инструмент за собой не убрал или мусор, уходя с работы. Кто-то из комбайнеров ведь как… Последнюю загонку прошел и без оглядки на соседнее поле, на сдвоенный валок – там, понятно, намолот. Попервах, бывало, пытался пристыдить: кто же «бороды», то есть огрехи, на разворотах за нами убирать будет? Потом понял: без толку, вот и приходилось самому, а кто-то в это время бункер набивал. Потом и другое – потери. В погоне за тем набиванием кое-кто, что называется, будто наперегонки гонял по полю, а я… Помню, под Раздольным вышли на пшеницу, а валок тугой, колос крупнозернистый, тут гляди да гляди. Я, значит, что… Передаю управление помощнику Лешке Минчуку, наказывая строго-настрого следить за показанием прибора, контролирующего потери (скажу по секрету, тот зудящий приборчик многие вообще отключали, чтобы не надоедал), а сам со стерни командую, на какой скорости двигаться. Дошли до шести километров в час – нормально, шесть с половиной – уже потери, значит назад, достаточно шести. Доходим до конца поля, а там начальник уборочно-транспортного отряда: «Не шибко бегаешь, Павлович?». «В самый раз, - заверяю, - все четко, в соломе ни зернышка». «Да я, - улыбается, - уже и сам проверял».

 

- И о другом приходилось слышать, - продолжаю. - Филоненко-де двужильный. Иных, едва стемнеет, в сон клонит, а ему хоть бы что.

 

- Да что «стемнеет»… - топчет каблуком окурок. - Одно дело днем по жарище в кабине париться, и другое – по холодку ночью. Как то Амвросиевское поле зачищали, в два часа ночи закончили – росы нет, благодать. Что, говорю, хлопцы, переезжаем на соседнее? Ну, а мне: спать-то когда, и дня и ночи тебе мало, шабашить будем. А я бы – хоть до рассвета, лишь бы валок не влажный…

 

В другой раз, вспоминая страду, Григорий Павлович как-то признался:

 

- А я ведь, знаешь, однажды даже всплакнул на поле – так заело. Тогда под Маньковкой молотили, ночью. Работали в паре с Назаренком, а зерно отвозили Рюмин Микола и тезка его Денисенко. И вот, значит, Рюмин затарился, уехал, а Назаренко обломался, стоит, к нему Денисенко подъехал, тоже стоит: может, помогает чем, или за кампанию, дружбаны же. А я с полным бункером – на противоположном конце поля, проблесковый маячок включил, а нет, не замечает Микола, или не хочет замечать. Верно, с час времени потерял, пока Рюмин вернулся. Обидно было до слез за тот простой…

 

Нынче видимся с Григорием Павловичем, перенесшим инсульт и несколько сдавшем, хотя в санатории так ни разу и не побывал, все некогда – разве что в райцентре, куда они с заботливой Ольгой Прохоровной изредка наведываются. Постоим, а то посидим в его старенькой «Ниве», белом внедорожнике, который когда-то «выкосил», получив право на внеочередное приобретение, новостями обменяемся. Бывает, что-то расскажет о Володе, Васе или Саше, троих своих сыновьях, живущих, как зачастую теперь водится, не при отцовском доме, о внуках и правнуках обмолвится.

 

А то однажды с обидой поведал, как пужнули его от мехмастерской, которая снится ему почему-то чаще, чем поле. Это когда тыкнулся было туда поглядеть на новенький импортный комбайн, который пригнали нынешние просторновские хозяева – интересно ведь человеку, весь век растившему и убиравшему хлеб отечественной техникой, хоть глазком зыркнуть на хваленую закордонную. Да не тут-то было, прогнал охранник: «Не путайся, дед, под ногами, а то много вас шляется таких…».

 

И я, посочувствовав бывшему соседу, маленько поуспокоив его, подумал с горечью: а может, все-таки не много таких? Ведь это ему, почетному гражданину Белокуракинщины, отмечающему нынче свое 85-летие, на Аллее славы райцентра установлен бронзовый бюст. При жизни. Заслужил человек.

С юбилеем, Григорий Павлович!

 

Николай НИКОЛЕНКО,

Белокуракинский район.

Метки: {keywords}

  • Распечатать

Ссылки на материал


html-cсылка:

BB-cсылка:

Прямая ссылка: