Сегодня

Пепел Бауэргейма в нашем сердце

0
Пепел Бауэргейма в нашем сердце Пепел Бауэргейма в нашем сердце Источник: Фото Юрия Стрельцова

Это была не первая депортация в истории немецкого народа. Первая, и надо сказать, в довольно цивилизованной форме, была предпринята во время Первой мировой войны. Правда, в телячьи вагоны людей не загоняли, питания не лишали, офицеров немецкой национальности не отзывали в тыловые части, разрешалось продать имение, фабрику, дом, подготовиться и самостоятельно проследовать к месту временного расселения. Во время Первой мировой в столицу к царю ездили губернаторы — умолять не выселять немцев, поскольку отечественное производственное, торговое, административное дело в немалой степени держалось на немецкой национальной культуре производства, торговли, администрирования.


В 1941 году у советских немцев не могло быть заступников — по территории нашей страны двигались германские дивизии… И хотя советские немцы на фронте воевали не хуже представителей других народов советской страны, компромисс, какое-либо другое решение вопроса в принципе было невозможно. Было бы странным надеяться, что сталинский режим, репрессировавший шестьдесят коренных народов страны, с сочувствием отнесется именно к советско-немецкому народу. Из уважения, так сказать, к Марксу, Энгельсу, Канту, Гегелю, Эрнсту…


Всякий, знакомый с природой сталинского режима, скажет, что вождь, в общем, с обреченными на репрессии не церемонился — давил всех одинаково жестко. Тем не менее немцы выделяются в списке репрессированных советских народов, и не только потому, что страна вела войну с Германией, а уровень коллаборационизма среди советских немцев был выше, чем у представителей других национальностей. Дело в том, что в российской империи к немцам всегда относились… относились как-то… Сейчас разберемся — как. И обратимся для этого к чрезвычайно благородным (благороднее не бывает) корням германофобии — к Александру Герцену, Николаю Гоголю, Глебу Успенскому, Владимиру Набокову.




Паровой плуг


Да, у германофобии благородно-аристократические корни. Я безумно люблю творческое наследие Владимира Набокова, обожаю крысиный профиль Николая Гоголя, высоко ставлю Глеба Успенского, но когда мне попадаются примеры предвзятого отношения к немцам, у меня наружу рвется вопрос: «Помилуйте, а кому мы обязаны вот этим, этим, этим и еще вот этим и этим?»


К сожалению, газетный материал не может вместить и четверти того, что накопилось за многие годы исследования данной темы, — придется ограничиться наиболее вопиющими примерами предосудительного отношения к народу, активно участвовавшему в строительстве российского, затем советского государства.


Двуязычный Владимир Набоков, скрывшийся от революции, кстати, в Германии, считал, что Гоголь в одной мимоходом им «рассказанной истории выразил «бессмертный дух пошлости», пронизывающий немецкую нацию, и сделал это со всей мощью своего таланта». Обратите внимание, не какой-нибудь дух пошлости, но бессмертный дух пошлости, и, по мнению Набокова, он не просто свойствен немецкой нации — он ее «пронизывает». То есть немец пошл присно, пошл днесь и пошл во веки веков. Каждый немец пошл и весь этот народ пошл, и все, что делается каждым отдельным немцем, и все, что делается немецкой нацией, есть пошлость, и ничего сверх пошлости. А отец русской демократической мысли Александр Герцен полагал, что «как Кортес завоевывал Америку испанскому королю, так немцы завоевывали шпицрутенами Россию немецкой идее».


У этого убеждения, что немцы завоевывали Россию немецкой идее, как Кортес завоевывал Америку испанскому королю, и в наше время имеется немало сторонников. Они считают русскую революцию результатом немецкого «завоевания» России. Не завоюй немцы Россию немецкой идее, она бы жила своей природной жизнью, царь бы выходил к народу по праздникам и целовал бы его в сахарные уста, и никаких революций, казней, колхозов, голодомора. Царство Божие на земле, да и только.


Почитаем Глеба Успенского, что он пишет о вреде, который может причинить «священнейшим русским основам ядовитая цивилизация» немцев. «Что же будет, ежели паче чаяния эта ядовитая цивилизация вломится в наши палестины хотя бы в виде парового плуга? — сокрушался Успенский. — Ведь уж он выдуман, проклятый, ведь уж какой-нибудь практический немец, в расчете на то, что Россия страна земледельческая, наверное, выдумывает такие в этом плуге усовершенствования, благодаря которым цена ему будет весьма доступная для небогатых земледельцев. Ведь кроме того, немец может устроить и рассрочку и разные снисхождения — словом, придумает и так или сяк водворит этот плод цивилизации в наших палестинах, и что тогда может произойти, поистине вымолвить будет страшно. Все, начиная с самых, по-видимому, священнейших основ, должно если не рухнуть, то значительно пошатнуться и во всяком случае положить начало разрушению».


Вы только подумайте, проклятый паровой плуг уже выдуман, и немец, практический немец, уже думает об усовершенствованиях, чтобы сделать плуг доступным, но этого ему мало, он ведь и рассрочку устроит, чтобы плуг купили в России. И что будет-то после того, как немецкий плуг купят в России — «вымолвить страшно». Священнейшие основы рухнут — лошадь, соха и рабский труд земледельца покинут священную русскую деревню!




Сердце Герцена


Мне много раз приходилось читать, что именно немецкие колонисты, насильственно привитые к здоровому телу русского народа Петром I и Екатериной II, «ломали и гнули русскую жизнь в свою немецкую меру». Наиболее явственно эта мысль выражена у Александра Герцена в манифесте «Русские немцы и немецкие русские».


«В немце-сапожнике, — утверждал великий Герцен, — бездна генеральского и в немце-генерале пропасть сапожнического; во всех них есть что-то ремесленническое, чрезвычайно аккуратное, цеховое, педантское, все они любят стяжание, но хотят достигнуть денег честным образом, то есть скупостью и усердием».


Приведенный выше пример — чемпион в соревновании инвектив, направленных против немецкого народа. Мне кажется, Герцен или что-то в Герцене, сохранившее научную порядочность, в последнюю секунду решило посмеяться над ним и вывернуло приговор наизнанку: все они любят стяжание, но хотят достигнуть денег честным образом!!!


За одну только эту оговорку («хотят достигнуть денег честным образом») я готов простить Герцену его клевету, даже противоречивое уточнение: «честным образом, то есть скупостью и усердием». Не грабежом, ростовщичеством, а скупостью, то есть бережливостью и усердием.


Герцен писал, что немецкие хозяева в Москве были «неумолимые, систематические злодеи, и притом какие-то беззлобные, что еще больше делало невыносимым их тиранство». Один немец-щеточник в Леонтьевском переулке, которого Герцен знал, чисто одевавшийся, говоривший тихо, стегал ленивых подмастерьев и стегал два раза, если подмастерья выражал недовольство. «Я даже не думаю, — писал Герцен, — чтоб этот человек был особенно свиреп, он с тупым убеждением продолжал дело Петра Первого и вколачивал ремнем европейскую цивилизацию».


Меня всегда возмущало обвинение немцев в том, что они будто бы вколачивали в русскую жизнь европейскую цивилизацию. Всегда хотелось, читая это, кого-нибудь спросить: а что эти немцы, приглашенные в Россию первым российским императором, они что, приглашались в Россию, чтобы переодеться в серый зипун, отпустить бороду, пить медовуху и на лошадь кричать: «Но-о, милая!»? Или они должны были отвечать праздному барину, как мужик в «Отцах и детях» Ивана Тургенева: «Это, батюшка, земля стоит на трех рыбах, а против нашего, то есть, миру, известно, господская воля: потому вы наши отцы. А чем строже барин взыщет, тем милее мужику»?


В представлении Герцена, желанием немцев было «выколотить зверя из этих русских»: «Es ist ein Vieh — man muss der Bestie den Russen herausschlagen». Причем гадостную эту мысль («Es ist ein Vieh…» — то есть «зверь в русских»), по Герцену, щеточник «думал с покойной совестью». И это в то время, когда русские баре крестьян на борзых щенков меняли. Детей на щенков менять можно, это не жестокость, а вот ленивого подмастерью ремнем поучить и два раза, если выражает недовольство, — это «систематическое злодейство».


В том же манифесте Герцена говорится:


«На троне (в России.— Авт.) были немцы, около трона — немцы, полководцами — немцы, министрами иностранных дел — немцы, булочниками — немцы, аптекарями — немцы, везде немцы до противности».


Везде немцы до противности!


«И не только правительство, — писал Александр Герцен, — мы сами так привыкли, что нельзя хорошо управлять Россией без немцев, что нам кажется просто странным, как быть русскому министерству, русской армии без Нессельроде, Канкрина, Дибича, Бенкендорфа, Адлерберга, — нельзя!»


Что тут скажешь? Так не раз бывало в истории: открой аптеки, научи агрономии, градостроительству, академию организуй, устав сочини, чиновников в министерстве научи служить, а потом внук купца уже не в сапогах и косоворотке, а в модных немецких штиблетах отшвырнет газету прочь и воскликнет с гневом: «Везде немцы до противности! Русскому человеку вздохнуть не дают».


Курьез в том, что Герцен сам был наполовину немец. Богатому московскому помещику Ивану Яковлеву будущего великого либерала родила шестнадцатилетняя Генриетта-Вильгельмина-Луиза Гааг. Брак не был оформлен, но Иван Яковлев так любил Генриетту, что сыну Александру дал фамилию «Сердце» (герц — сердце).




«Бедный родственник человека»


Герцена, Гоголя, Успенского, даже патологического ксенофоба Достоевского превзошел Владимир Набоков.


Как-то поэт Федор Годунов-Чердынцев, alter ego Владимира Набокова (роман «Дар»), ехал на урок. Как всегда, он опаздывал, и, как всегда, в нем росла «смутная ненависть к безнадежно-некрасивым улицам Берлина». Но главное, в Годунове росла ненависть к ногам, бокам, затылкам туземных пассажиров. Туземных! Рассудком Годунов знал, что среди них могут быть настоящие, вполне человеческие особи, с бескорыстными страстями, даже с воспоминаниями. Но ему почему-то казалось, что все эти скользящие, холодные зрачки принадлежат лишь гнусным немецким кумушкам и гнилым немецким торгашам. И вот на второй остановке перед Федором Годуновым-Чердынцевым сел сухощавый, в зеленой шляпке и потрепанных гетрах, мужчина. Садясь, он толкнул Годунова коленом и углом толстого портфеля и тем самым «обратил его раздражение в какое-то ясное бешенство, так что, взглянув пристально на сидящего, читая его черты, он мгновенно сосредоточил на нем всю свою грешную ненависть и отчетливо знал, за что ненавидит его».


За что же Федор Годунов (на самом деле Набоков) ненавидел немцев? «За низкий лоб, бледные глаза, фольмильх и экстраштарк, подразумевающие законное существование разбавленного и поддельного». «За полишинелевый строй движений, угрозу пальцем детям — не как у нас стойком стоящее напоминание о небесном Суде, а символ колеблющейся палки». Он ненавидел немца за любовь к частоколу, ряду, заурядности, культ конторы. За «дубовый юмор и пипифаксовый смех». За «толщину задов у обоего пола, — даже если в остальной части субъект и не толст». «За отсутствие брезгливости, за видимость чистоты — блеск кастрюльных днищ на кухне и варварскую грязь ванных комнат». За «склонность к мелким гадостям». За «живую кошку, насквозь проткнутую в отместку соседу проволокой, к тому же ловко закрученную с конца». За «жестокость во всем, самодовольную, как-же-иначную». Так Федор Годунов «нанизывал пункты пристрастного обвинения», покуда пассажир, принимаемый им за немца, не вынул из кармана русскую газету, «равнодушно кашлянув с русской интонацией»…


Если у Набокова в ходе повествования появляется немец, то у него обязательно на затылке фурункул, заклеенный пластырем, в котором аккуратно проделаны дырочка для стока гноя. У него немец обязательно украдет одежду героя, оставленную за кустами, но украсть мало — туфли, не годящиеся ему, немец-вор обязательно разобщит, чтобы жестоко, подло подшутить над жертвой, и записку оставит: «Большое спасибо».


Набоков считал немца, точнее, берлинца не человеком даже, но бедным родственником человека.




Рассеяние


Сыгравший драматическую роль в судьбе советско-немецкого народа указ «О выселении немцев…» был опубликован


28 августа 1941 года. Ликвидировалась Автономная Республика немцев Поволжья, люди из мест компактного проживания на территории европейской части СССР и Закавказья вывозились в отдаленные районы Сибири, Казахстана, Средней Азии. Депортация луганских немцев, как и в других районах СССР, проводилась по упрощенной процедуре: 24 часа на сборы — железнодорожная станция — товарные вагоны —


дорога… Почти все депортанты вспоминают просьбы женщин — позволить взять с собой ведро мяса со смальцем. Всем отказывали, поскольку предписание гласило: «С оставлением имущества». Всем обещали, что в дороге их будут кормить. Кормить миллион человек в 1941 году? Медикаменты в 1941 году, когда страна несла гигантские потери на фронте?


Приведу выдержку из воспоминаний спецпоселенки Эммы Барбье, — так или примерно так проходила депортация во всех регионах СССР: «К нам домой пришел представитель власти. Это было в августе. Сказал, собирайтесь, вот вам 24 часа, чтобы вы были на вокзале у поезда. Взяли (родители) детей, смену одежды и что-то поесть. Больше ничего не смогли взять. Вышли из дома. Мама, конечно, плакала. Один ребенок на руках, другой за ручку, а я-то уж своим ходом шла. Сказали: «Не плачьте, замкнем (хозяйство.— Авт.), вы вернетесь, и все это ваше будет по-прежнему». Затолкали нас в телячий вагон, а там даже скамеек не было. Закрыли засовами. У каждого вагона стоял часовой с автоматом. Там были старики, дети и молодые. Сидели на полу, там и кушали, не выпускали…»


Сказать, что положение депортированных было ужасным, значит, не сказать ничего. Смертность в дороге и в местах расселения (где зачастую свободными были лишь коровники) была запредельной. По данным историков, в ходе депортации погибла четверть советских немцев.


…Старинные немецкие деревни, с кирхой, школой (их упразднили в конце 30-х) и общественным прудом, с накрахмаленными занавесками в гемютных кирпичных домиках, с кладбищем на косогоре… Многие сожалели не о потере бабушкиных супниц, а о потере книг по агрономии, на последних свободных страницах которых главы семей записывали даты рождения, крещения, женитьбы детей. Эти книги хранили историю колонистов, покинувших бедствовавшие германские графства в восемнадцатом веке и так и не обретших нового отечества в России.


С начала 1942 года мужчины в возрасте от 15 до 55 и женщины от 16 до 45, у которых дети были старше семи лет, были мобилизованы в так называемые рабочие колонны — трудармии. Условия ничем не отличались от лагерных. Смертность в трудармиях превышала смертность в колониях. Мобилизованные строили заводы, работали на лесозаготовках, в рудниках. Сколько погибло немцев в трудовых армиях, неизвестно до сих пор. Об уровне смертности среди трудармейцев можно судить по данным трудармии Усольлага: из 7,3 тысячи человек более 3,5 тысячи (почти половина) умерли от голода и болезней.


Выжившим разрешили вернуться к родственникам в спецпоселения. После смерти Сталина и разоблачения культа его личности были реабилитированы депортированные народы Северного Кавказа, калмыки, однако возвращения в места прежнего проживания не дождались грузинские турки, греки, немцы.


…Двадцать лет назад (пятидесятилетие начала депортации немцев) в «Нашу газету» обратился житель Веселой Горы Славяносербского района, историк немецких поселений Иван Коломиец. Он принес свою статью, опубликованную в газете «Нойес лебен» («Новая жизнь»). Называлась она «Бауэргейм живет в моем сердце» («Бауэргейм лебт ин майн герц»). В 1991 году еще жила надежда на восстановление справедливости и возвращение потомков депортантов в родные места. Прошло двадцать лет, надежда не сбылась. Рассеяние немецкого народа завершилось репатриацией в Германию. А с уходом из жизни Ивана Коломийца не стало и сердца, хранившего память о Бауэргейме…

Лайсман ПУТКАРАДЗЕ

Метки: {keywords}

  • Распечатать

Ссылки на материал


html-cсылка:

BB-cсылка:

Прямая ссылка: