Сегодня

Год всеобщего затемнения

0
 (голосов: 4)
Год всеобщего затемнения Год всеобщего затемнения

В послевоенных книгах это чувство назовут… Ну, его как только не называют. Все это понятно. Никто (человек, государство, народ) не хочет и не захочет признаться в том, что даже в условиях войны, когда враг стирает с лица земли города и деревни, заживо сжигает пожилых и детей, духовной опорой для него (человека, государства, народа) была ненависть. Больше напирают на любовь к Родине, сознание долга, стремление к свободе, желание освободить мир от рабства. Правда — редкий гость в исторических сочинениях, в искусстве. Правда внушает страх. Мы предпочитаем втиснуть ее в схемы, удобные идеологически и эмоционально. 
На 1942 год воюющие стороны — Советский Союз и Германия — возлагали большие надежды: Сталин планировал изгнать противника, Гитлер планировал добить Красную Армию и завершить войну. Ничему этому не суждено было осуществиться в 1942 году. (Удивительно, лидеры могучих держав, принимавшие решения, платой за которые была жизнь миллионов людей, просто не ориентировались во времени и пространстве: один полагал, что может сокрушить Советский Союз, другой был уверен, что может в течение года изгнать самую боеспособную армию Европы.) И кровь лилась еще три года — до осени сорок пятого, до атомных бомбардировок японских городов.
1942 год, не сорок первый, а сорок второй — черный год Отечественной войны, год масштабных катастроф. На минуту попытаемся войти в положение советского руководства: семьдесят миллионов людей, около половины населения страны, остались на оккупированных территориях, и эти ресурсы, равные трудовым ресурсам Франции, используются против СССР, противник в бинокль видел Кремль, стоит на Волге, на Эльбрусе «эдельвейсы» в августе установили флаг с тевтонской символикой (сорвали его в феврале 1943 года по личному требованию Сталина), захвачен Донбасс, промышленный центр Союза…
Кажется, потеря Донбасса переполнила чашу терпения Верховного. И он востребовал ненависть. Массовую. Неподдельную. Не девичьих вздохов Катюши, посылающей привет бойцу на дальнем пограничье, а — ненависти.
Собственно, ее не надо было специально возбуждать средствами пропаганды, достаточно было дать ей волю. Ненависть переполняла людей.
1942 год не любили вспоминать военачальники. Многие из них, став министрами обороны, заместителями министра обороны, командующими войсками, округами, в своих воспоминаниях либо умалчивали о сорок втором годе, либо неохотно врали: в сорок втором году они терпели неудачи, в сорок втором они допускали ошибки, а на войне ошибка военачальника — жизнь сотен тысяч солдат и оставленные врагу обширные территории. Если бы не Сталинградская битва, сорок второй год, наверное, вообще б вычеркнули из календаря.
Что там военачальники — писатели хотели бы, чтобы не было сорок второго и текстов, ими опубликованных. Разбудите ночью учителя истории в каком-нибудь степном поселке и скажите: «Илья Эренбург!» И он ответит: «Убей немца!» Не «Похождения Хулио Хуренито» (я изменил название) — популярный в 20-е годы роман Эренбурга, не «Люди, годы, жизнь», а «Убей!» Статья называлась «Убей», но как это бывает, массовое сознание дополнило его объектом, которого автор предпочел не упоминать.
Вот здесь необходимо подчеркнуть следующее. Я вовсе не собираюсь хлопать крыльями на классика советской литературы — типа: ай-ай, нехорошо, писатель, гуманист — и вдруг такая вот кровожадность, недостойная инженера человеческих душ, нельзя ж было уподобляться нацистам и тому подобное. Ничего подобного. В сорок втором году у специальных групп оккупантов пулеметы не остывали — людей уничтожали десятками тысяч, а жестокость введенного на советских территориях режима не находит аналогий в человеческой истории. Призыв к соотечественникам убивать врага, в какой бы форме он ни был выражен, укладывается в исторический контекст и удивления, тем более осуждения даже спустя семьдесят лет не вызывает. А чего (кто-то) ожидал в ответ от советского человека (Гитлер лично распорядился поймать и повесить Илью Эренбурга)? Ожидал, что советский человек забьется в угол и начнет мучительно рефлексировать на тему «гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается»?
В сорок первом году советский человек переживал потрясение, в сорок третьем он почувствовал надежду, в сорок четвертом переживал восторг побед, в сорок пятом — радость, облегчение. А в сорок втором его состоянием была ненависть. Статья Эренбурга «Убей», как и стихотворение Константина Симонова «Убей его!» — документы времени. Они не могли родиться ни до, ни после 1942 года. Только в 1942 году. И вызывают интерес не как свидетельства некоего временного помутнения рассудка у статусных советских писателей (впоследствии фразу «Убей немца!» критиковали как человеконенавистническую), а как документы, в которых выражен дух страшного 1942 года.
Стихотворение Константина Симонова «Убей его!», статья Ильи Эренбурга «Убей» и приказ «Ни шагу назад!» родились в момент острейшего кризиса на фронте — пал Ростов, движение армии Паулюса грозило разделением Советского Союза на две части — если бы немцам удалось форсировать Волгу и продвинуться на полсотни километров, случилась бы настоящая катастрофа.
28 июля Верховный Главнокомандующий, выслушав доклад начальника Генерального штаба Александра Василевского, резко воскликнул: «Они забыли приказ Ставки!» и потребовал подготовить новый приказ. Поздно вечером приказ № 227 был подписан. Он ужесточал дисциплину, запрещал отход войск, вводил штрафные подразделения, заградительные отряды.
У приказа № 227 «Ни шагу назад!», стихотворения «Убей его!» и статьи «Убей!» много общего. Они родились в течение десяти дней: стихотворение Симонова — 18 июля, статья Эренбурга — 24 июля, приказ Сталина — 28 июля. Они считаются человеконенавистническими — приказ по отношению к воинам Красной Армии, стихотворение и статья — по отношению к немецкому народу, гражданскому населению Германии. Например, британский историк и писатель Энтони Бивор считает, что подобные призывы спровоцировали насилие в отношении мирного населения Германии.
Илье Эренбургу в этом смысле «повезло» больше, чем Константину Симонову. Хотя симоновское «Убей его!» обладает не меньшей мобилизующей силой, чем эренбурговское «Убей!».
«Убей его!» появилось в газете «Красная звезда», на следующий день в «Комсомольской правде», 20 июля в «Окнах ТАСС», его передавали по радио, сбрасывали с самолетов напечатанным на листовках. Произведение не маленькое — в нем 54 строки. «Если дорог тебе твой дом, Где ты русским выкормлен был, Под бревенчатым потолком, Где ты в люльке, качаясь, плыл… Если дороги в доме том Тебе стены, печь и углы, Дедом, прадедом и отцом В нем исхоженные полы… Если мил тебе бедный сад, С майским цветом, С жужжанием пчел, И под липой сто лет назад Дедом вкопанный в землю стол… Если мать тебе дорога, Тебя выкормившая грудь, Где давно уже нет молока, Только можно щекой прильнуть. Если ты не хочешь отдать Ту, с которой вдвоем ходил, Ту, что поцеловать ты не смел — Так ее любил, Чтобы немцы ее втроем Взяли силой, зажав в углу, И распяли ее живьем Обнаженную на полу, Чтоб досталось трем этим псам В муках, в ненависти, в крови Все, что свято берег ты сам Всею силой мужской любви… Так убей же немца, чтоб он, А не ты на земле лежал, Не в твоем дому чтобы стон, А в его по мертвом стоял. Так хотел он — его вина. Пусть исплачется не твоя, А его родившая мать, Не твоя, а его жена Понапрасну пусть будет ждать. Если немца убил твой брат, Если немца убил сосед, — Это брат и сосед твой мстят, А тебе оправданья нет. За чужой спиной не сидят, Из чужой винтовки не мстят. Так убей же немца ты сам, Так убей же его скорей. Сколько раз увидишь его, Столько раз его и убей!»
Призыв убить звучит четыре раза. А фраза «сколько раз увидишь его, столько раз его и убей», вообще говоря (честно говоря), звучит даже по меркам 1942 года несколько, знаете ли, ненормально. Хотя… Легко нам рассуждать, рассевшись на диване перед плазменным телевизором. Нелегко было красноармейцам в сорок втором в окопах.
«Убей!» Ильи Эренбурга — заметка в 360 слов.
Вначале — отрывки из трех писем, найденных на убитых германских солдатах. Управляющий Рейнгардт пишет лейтенанту Отто фон Шираку: «Вчера я подверг легкой экзекуции двух русских бестий, которые тайком пожрали снятое молоко, предназначавшееся для свиных маток». Матеас Цимлих пишет своему брату ефрейтору Генриху Цимлиху: «В Лейдене имеется лагерь для русских, там можно их видеть. Оружия они не боятся, но мы с ними разговариваем хорошей плетью…» Отто Эссман пишет лейтенанту Гельмуту Вейганду: «У нас здесь есть пленные русские. Эти типы пожирают дождевых червей на площадке аэродрома, они кидаются на помойное ведро. Я видел, как они ели сорную траву. И подумать, что это — люди».
Вторая часть заметки — призыв Ильи Эренбурга: «Мы знаем все. Мы помним все. Мы поняли: немцы не люди. (…) Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. (…) Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя. Он возьмет твоих (близких.— Авт.) и будет мучить их в своей окаянной Германии. (…) Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого — нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! — это просит старуха-мать. Убей немца! — это молит тебя дитя. Убей немца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»
Здесь удивление вызывает вступительная часть заметки — отрывки из писем. По сравнению с тем, что оккупанты вытворяли в Польше и на оккупированных советских территориях, отрывки, в которых немцы дают оценки советским пленным, — вздох младенца. Во всяком случае, никакое не обоснование для мобилизующего призыва: убей-убей-убей! Приходится думать, что в сорок втором году писатели да и вся страна представления не имели о том, что происходило на оккупированных территориях. Приходится думать, что информация о положении населения на оккупированных территориях, о массовых казнях просто не поступала через линию фронта. Или она, собственно говоря, не интересовала руководителей государства.
На всю оставшуюся жизнь на Илью Эренбурга легла тень «советского Геббельса». Его именем в Германии пугали детей. Сам фюрер в приказе от 1 января 1945 года уделил внимание Илье Эренбургу: «Сталинский придворный лакей Илья Эренбург заявляет, что немецкий народ должен быть уничтожен».
Пропаганда сделала свое дело: немцы считали Эренбурга исчадием ада. В начале 1945 года писатель был в городе Восточной Пруссии Бартеиштейне, накануне занятом советскими частями. Комендант попросил Эренбурга пойти в немецкий госпиталь и объяснить, что ничто не угрожает ни немецкому медицинскому персоналу, ни раненым. «Я долго успокаивал главного врача, — вспоминал писатель. — Наконец, он сказал: «Хорошо, но вот Илья Эренбург…» Мне надоело с ним разговаривать, и я ответил: «Не бойтесь, Ильи Эренбурга здесь нет — он в Москве». Врач несколько успокоился».
В 1944 году командующий армейской группой «Норд», желая приподнять дух солдат, удрученных отступлением, писал в приказе: «Илья Эренбург призывает азиатские народы «пить кровь» немецких женщин. Илья Эренбург требует, чтобы азиатские народы насиловали немецких женщин: «Берите белокурых женщин — это наша добыча!» Илья Эренбург будит низменные инстинкты степи. Подлостью было бы отступить, ибо немецкие солдаты теперь защищают своих жен».
Приказ обескуражил писателя. Хотя он прекрасно понимал, что машина пропаганды работает всегда топорно.
В 1960 году Эренбург получил письмо от австрийского социал-демократа, в котором тот спрашивал, правда ли, что он в годы войны призывал насиловать немок? А двумя годами позже одна мюнхенская газета назвала писателя «величайшим в мировой истории преступником». (Илье Эренбургу доставалось не только от нацистов и неонацистов — самую оскорбительную характеристику выдающемуся писателю дали не идеологи нацизма, а советский лидер Никита Хрущев, но здесь я не рискну привести ее.)
Прошло ровно семьдесят лет…
Не Эренбург первым призвал: «Убей!» Он даже не был вторым, но история возложила ответственность именно на него. Соответственно он сделался ответственным за насилие, которому жители Германии подверглись после падения нацистского режима. Просто слово «Убей!» было произнесено в момент наивысшего напряжения сил, в момент, когда решалась судьба страны. (Писатель, фронтовик Даниил Гранин вспоминал: «Я помню, как нужны нам были статьи Эренбурга, ненависть была нашим подспорьем, а иначе чем было еще выстоять».) Поэтому слово прозвучало далеко. Осталось надолго. Сорок второй год, можно сказать, забыт — кошмар этого года, разгар германского наступления на Дону, начало Ржевской «прорвы», опасность разделения страны, а «Убей!» осталось.
Эренбург вынужден был возвращаться к собственному призыву «Не промахнись. Не пропусти. Убей!» и объяснять (себе, читателям, времени): «Могут сказать: нехорошее, недоброе чувство. Да, конечно. Как и другим, ненависть мне далась нелегко, это ужасное чувство — оно вымораживает душу. Я это знал и в годы войны, когда писал: «Европа мечтала о стратосфере, теперь она должна жить как крот в бомбоубежищах и землянках. По воле Гитлера и присных настало затемнение века. Мы ненавидим немцев не только за то, что они низко и подло убивают наших детей, мы их ненавидим и за то, что мы должны их убивать, что из всех слов, которыми богат человек, у нас осталось «Убей!» Мы ненавидим немцев за то, что они обворовали жизнь». Я писал это в газетной статье, но мог бы написать в дневнике или в письме к близкому человеку. Молодые вряд ли поймут, что мы пережили. Годы всеобщего затемнения, годы ненависти, обкраденная, изуродованная жизнь…»

Лайсман ПУТКАРАДЗЕ.

Метки: {keywords}

  • Распечатать

Ссылки на материал


html-cсылка:

BB-cсылка:

Прямая ссылка: