Сегодня

НАША ГАЗЕТА | Архив 2007-2010 - Житейские истории

0
НАША ГАЗЕТА | Архив 2007-2010 - Житейские истории
Любушка-голубушка

В свои двадцать Люба Божко была девушкой на загляденье: красивая, бедовая, веселая, певунья. Как возьмет гитару да запоет… Да что там говорить! Мальчишки в родной Ящиковке дрались из-за нее, когда она была еще совсем девчонкой. Самое время жить, радоваться, любить… Она и жила, и радовалась — война-то кончилась, слава Богу. Училась в медучилище, гуляла с подружками. Вот только любви боялась. Парни бегали за ней, а она — от них. Просто потому, что слишком много успела хлебнуть горя. Просто потому, что…




Любе не было пятнадцати, когда ее угнали в Германию. Как многие ее ровесницы, она старалась избежать этой участи. На ногу, растертую новыми туфлями, плеснула щелока, надеялась, что жуткая язва отпугнет фрицев. Не помогло. Нога распухла, никакая обувь не налезала. Так и шла вместе с другими: одна нога в туфле, другая босая. Следом бежала мама, плакала и просила полицая взять девочку на повозку… Их погрузили в вагон-телятник, грязный и зловонный. Продукты, взятые из дому, быстро кончились, и девчонки делили поровну крошки, выцарапанные из карманов… Каждую ждала своя тяжелая судьба.
Люба оказалась в Австрии. Хозяйка Гелла была по-настоящему свирепой: как-то на Любиных глазах поколотила родную мать, что уж говорить об украинской девчонке... Тумаки и затрещины так и сыпались. Как ей влетело однажды! Она вдруг услышала под окном русскую речь и немедленно перевесилась через подоконник. Пленные… Попросили сбросить несколько папирос. А она была так счастлива, что предложила им и хлеба, решила отдать свою пайку.
— Думаю: как же мне им передать хлеб? Просто бросить на землю — рука не поднимается… Додумалась: схватила ведро, положила хлеб, привязала веревку — и давай спускать. А веревки не хватает. Они уж там друг другу на плечи встали — все равно не достает. Я вывесилась из окна как могла, одни ноги торчат… И тут заходят хозяева!

Хозяйка сильно побила Любу. Впрочем, ей не требовались особые причины, девочке доставалось постоянно. Страх, одиночество, обида, тоска по маме… Люба постоянно плакала. Хозяин, решив ее утешить, поставил пластинку. Сказал: «Русиш чардаш!» Девочка услышала знакомое «Светит месяц». Так ее обрадовала эта музыка, так понравилась радиола, что однажды, когда хозяев не было, решила поставить пластинку. Да откуда ей было знать, как обращаться с радиолой? Нажимала все кнопки, крутила ручки — пластинка не заводится. И вдруг — голос Левитана: «От Советского Информбюро…» Она зарыдала, упала на колени и обняла радиолу… Так и застали ее хозяева. Что было! Хозяин сказал: «Я сообщу, что ты слушала Москву, и тебя повесят». Люба не сомневалась: не пугает, так и сделает. Когда-то она заглянула в альбом с фотографиями и сразу увидела снимок: хозяин рядом с Гитлером, оба в плавках и на лыжах. Поняла, что попала в дом к большой фашистской шишке… Всю ночь маленькая рабыня проплакала. Хотела выброситься из окна, да подумала: высоты третьего этажа может не хватить для самоубийства, а калекой стать еще страшнее… Утром хозяин ее простил.
Новую беду неугомонная девчонка накликала сама. В Австрии была подруга, угнали вместе, они успели обменяться адресами. Наивная душа, она описала свое приключение и передала новости с фронта, какие успела услышать. В поисках конверта сунула нос в хозяйский стол и нашла, что искала. Адрес хозяина отпечатан. Написала адрес подруги, а к обратному дописала: «Люба Божко». На следующий день она оказалась в гестапо и прошла круги ада. Пытки, допросы, страшные побои, концлагерь… Но смерть обошла стороной. Люба снова попала в работницы, и в этой семье ей, можно сказать, повезло. Она оказалась в селе, в простой семье, да еще и умолила новых хозяев взять свою новую подругу, которую полюбила как родную сестру: вместе страдали в концлагере. Девушек пожалели: Марию определили к соседям. Хозяева, как выяснилось, были добрыми и человечными. Их сын, пришедший с фронта одноруким инвалидом, относился к Любе по-братски, помогал. В конце концов, девчонкам по-настоящему спасли жизнь: немцы, отступая, уничтожали всех остарбайтеров. Хозяева спрятали Любу и Марию, сами рискуя жизнью…

А там и освобождение настало. Пришли советские войска, и девушку, уже хорошо владевшую немецким языком, взяли на службу в штаб. Тогда-то и случились те горькие обиды, ранившие ее едва ли не сильнее самых жестоких побоев… О нет, она сумела дать отпор несостоявшемуся насильнику, она постояла за себя, да еще как! Но след в душе, и без того измученной, остался надолго.
Наконец-то она вернулась домой! Как плакала мама, все эти годы отчаянно надеявшаяся, что дочка жива… Все плохое и страшное не забывалось, но постепенно отходило в сторону, заслонялось счастьем возвращения, потихоньку налаживающейся жизнью. Решила стать медсестрой, поступила в училище в Ворошиловске (Алчевске). И вот однажды…
— Нужен был нам учебник по истории, и мы с подружкой пошли на квартиру к нашему земляку, — вспоминает Любовь Ефремовна. — А у его хозяйки было много квартирантов — и девушки, и мужчины. Один — музыкант, сам сделал цимбалы, играет палочками «Катюшу». А это ж такая песня была популярная! Я как запою! Девчата окружили, слушают. А я потом говорю: «Сейчас я вам по-другому спою, как мы в гестапо пели». И запела слова, какие у нас одна девушка придумала, про разгром фашистов: «Разлетались головы и туши»…
Тут-то и увидел ее будущий муж: голосистая красавица, глаза горят, статная — ну как в песне про Любушку-голубушку. Увидел в окошко: кто-то шепнул молодым офицерам, что в этом доме стоят на квартире девушки, можно разжиться невестами…
— Мне потом рассказывал его друг, с которым они в окно заглядывали: Иван как увидел, так и сказал: «На этой я женюсь», — смеется Любовь Ефремовна. — Друг тот, Лешка узбек, удивился. Мол, да ты что, ты ее впервые видишь. А он свое: «Сказал — женюсь, значит, женюсь». Вот они зашли, поздоровались, познакомились… Девчата перед ними аж колесом ходят: офицеры пришли! А Хитеев видный, красивый, и форма его так красила, фуражку снял — чуб черный, кучерявый. А мне чернявые нравились. Я одному своему ухажеру, Николаю, так и сказала: «Ты светлый, а я выйду хоть за цыгана, но за черного». Ну а тогда мы — за книжки, попрощались — и домой. А они — за нами!
И началось… Люба пряталась и бегала от влюбленного офицера, а он упрямо искал и находил ее. И адрес узнал, да только дома не застал: она была на занятиях. Оставил записку — дескать, не уходи, я приду. Она, разумеется, убежала. Он разыскал ее в училище.
— Девки, как его увидели, попадали. Такого жениха ни у кого не было. Да он еще такой добрый, приходит — всех конфетами угощает… В выходной мы с подружкой пешком пошли домой, в Ящиковку — автобусов же никаких не было. Идем — а за городом военные учения. Оказалось, это он со своими солдатами. Увидел меня, пошел провожать… Пришла я домой и говорю: «Мама, у меня жених есть. Сказал, сватать придет». Мама стала готовиться. Он и пришел: «Так, мол, и так, хочу на вашей дочери жениться». Мама молчит. А папа: «Та хай вам, діти, Бог помага…» Наутро мы расписались в поссовете, и он меня забрал к себе, туда, где сам снимал квартиру. Хозяйка его так расхваливала: и добрый, и хороший, и трудолюбивый… Да его все любили.
Иван Герасимович не ошибся. Его любовь с первого взгляда оказалась навсегда. Потом, вспоминая, как подглядывал в окошко, говорил жене: «Там много было девчат, а ты мне показалась лучше всех». Самой лучшей Любушка-голубушка была для него 46 лет. Вскоре после женитьбы они попробовали поехать в Россию, на родину Ивана. Распрощались с плачущей мамой — ох как не хотелось ей отпускать дочь, едва вернувшуюся домой! Но вышло так, что уехали они не надолго. Любе отказали в прописке, как репатриированной — вот так аукнулись перенесенные испытания. Молодожены вернулись на Донбасс, в Алчевск. Здесь Иван прижился, нашел себя — да и как мог не найти места в жизни молодой мужчина со светлой головой и умелыми руками. К тому же ему было за кого отвечать, о ком заботиться. Родились дочки Лариса и Люда, и стало в семье Хитеевых еще теплее. Никакие трудности не смущали молодую жену и маму. В доме у нее все блестело и сверкало, хоть и приходилось воду таскать в ведрах на третий этаж, дочки — как куколки, сама красавица. Бывало, ногой люльку качает, а руками тем временем прическу делает… Иван Герасимович всегда был чутким, внимательным, заботливым, дочки его обожали.

А через много лет фронтовика догнала война. Убила пуля, сидевшая в теле все это время. После тяжелого ранения из его груди извлекли восемь осколков, а об этой пуле врачи не знали. Почему-то она пришла в движение…
И в эту тяжелую пору напомнил о себе тот самый Николай, у которого в юности не было шансов понравиться Любе из-за светлых волос. Он закончил академию художеств, женился на грузинской девушке, уехал в Грузию, преуспел в своем призвании. Жизнь удалась, но он, видимо, никогда не забывал веселую девчонку, первую свою любовь, Любушку-голубушку. Сложилось так, что овдовели они почти одновременно, с разницей в месяц. Узнав, что Люба похоронила мужа, Николай позвонил ей и просил об одном: «Скажи только слово, одно слово — и я приеду». Она не сказала этого слова. Иван Герасимович остался главным в ее жизни. Тот самый чернявый лейтенант, сумевший победить ее страх перед любовью.
Она неодинока. Дочери внимательные, заботливые — дай Бог всякой матери таких. Есть внуки, правнуки, есть друзья. Нелады со здоровьем не мешают Любови Ефремовне оставаться такой же неугомонной, всем помогать. Так что в доме ее зовут «мать Тереза». Говорит, родители были очень добрые, есть в кого удаться. Ее яркая натура требует общения, впечатлений, полной жизни. Если бы только не болезни! А Иван Герасимович смотрит на нее с большого портрета на стене, она смотрит на него, и перед глазами проходит вся жизнь…


Юлия ЧЕРЕПНИНА.
г. Алчевск.

2.04.2009 г.

Метки: {keywords}

  • Распечатать

Ссылки на материал


html-cсылка:

BB-cсылка:

Прямая ссылка: