DataLife Engine > ПАМЯТЬ > «Война идет, а нам по двадцать»

«Война идет, а нам по двадцать»


22-06-2011, 00:00. Разместил: root

— Николай Федорович, вы луганчанин?


— Я родился в Курской области — Шебекенский район, село Малая Михайловка, — теперь район в составе Белгородской области.


— В Красной Армии с 1941 года?


— Нет, с 1939-го. По призыву. С 19 ноября. Смоленск. Оттуда в Уречье в Белоруссии, есть станция такая — Уречье. Оттуда в Бобруйск, в лагеря. Из Бобруйска мы подали Литве братскую руку помощи. Так нам объясняли. Подняли по тревоге, погрузили в вагоны. Не знаем — куда, зачем? Привезли на литовскую границу. Развернули орудия. Стоим день, стоим два. Я — младший командир. Собрали офицеров. Потом командиры собрали нас и говорят: «Товарищи красноармейцы, братский литовский народ попросил нас подать ему руку помощи». Боев не было.


— Номер полка не помните?


— 56-й артиллерийский полк, если память не подводит. Я — командир отделения звуковой разведки.


— Не все служили в артиллерии, могут не знать, что такое звуковая разведка.


— Это долго объяснять, а читателям не к чему знать, что это — звуковая разведка, фотобатарея? В полку три дивизиона огневиков — тех, кто ведет огонь. Один дивизион специалистов: картографы, звуковики, фотобатарея. Мы корректируем огонь. Огнем надо управлять.


— Воскресенье 22 июня 1941 года помните хорошо?


— Многое ушло из памяти, но день, когда началась война, забыть невозможно. Как и День Победы. В июне 1941-го мы находились в летних лагерях под Витебском. Воскресенье… В воскресенье можно было ходить без строя. Обычный день, ничего особенного…


— Минуточку, Николай Федорович, напрягите память — в течение июня в войсках ощущалась какая-нибудь нервозность?


— Никакой. Обычная служба. Для нас война началась неожиданно. В лагерях, как обычно, шли занятия, личный состав изучал материальную часть. Никто не ждал войны. Хорошо помню: после столовой я купил пряников. Иду в свою палатку, жую пряники. Подхожу к палатке — там суматоха. Спрашиваю: «Что такое?» Говорят: «Война!» А я: «Какая война?»


— Что вы почувствовали при этом?


— Ничего. Никто не переживал особенно по этому поводу. Настроение было такое: мы им покажем, в течение месяца разобьем агрессора и пушки зачехлим. Дали сигнал тревоги. Подняли орудия, — они у нас стояли на плацу, тридцать шесть 152-мм орудий. В тот же день полк перевели в лес, тут же рядом. Командование догадалось сменить позицию. Или был приказ, или это азбука войны — не знаю, нас в такие дела никто не посвящал, но решение было правильное: назавтра противник наш лагерь разбомбил. Нас уже там не было. Нас погрузили в машины, и полк двинулся на запад.


— Навстречу противнику?


— Навстречу противнику, в сторону укрепрайона. У огневиков — тракторы ЧТЗ, у нас грузовые автомобили… Мы, кстати, всю технику потеряли в окружении, все орудия, половину личного состава… Но это потом было. 4 июля полк попал в окружение, между Полоцком и Невелем… Невель, да — Невель.


(Нельзя требовать от человека, вообще от человека, не конкретно от Николая Федоровича, чтобы он семьдесят лет хранил в памяти названия населенных пунктов, имена командиров, сослуживцев, — 70 лет прошло! Семьдесят! Поэтому уточним здесь, что есть Невель — город в Псковской области, есть Невель — озеро в Белоруссии. Николай Федорович все-таки имел в виду псковский Невель, расположенный близ белорусской границы.)


— Как это произошло?


— А кто его знает, как это произошло? Война, суматоха, противник наступает. Туда ткнулся — там немцы, туда — говорят, тоже немцы. Понятно, что попали в окружение. На укрепрайоне (его номера я не помню) мы развернулись… Развернулись в военном смысле: расположились, приготовились. Сколько стояли, не помню… Помню, 4 июля мы точно были в окружении. Не поймешь, отступаем или наступаем? Проехали Полоцк утром, а вечером двигаемся обратно — Полоцк уже бомбят немцы. В окружение попали наш полк и стрелковая дивизия впереди нас. Вот эта дивизия и наш полк — мы вместе выбирались из окружения. Пехота впереди, мы — за пехотой.


— Сколько дней длилось окружение?


— Две недели. Две недели мы метались в кольце противника.


— Две недели, полмесяца — немало. Две недели надо питаться (если забыть на минуту, что это война: обстрелы, налеты авиации, гибель людей, раненые…), где-то брать горючее для машин, тракторов.


— У нас с собой был жир и сухари. А горючее… Заправляли чем могли. Один раз машину отправили на станцию, помню ее название, Бычиха. Сказали — там эшелоны с горючим стоят. Отправили команду на эту станцию, а ее наполовину противник занял.


— Наших самолетов, наверное, в небе ни одного…


— Только немецкие. Противник в небе господствовал, — это правильное, точное слово. Появляется одномоторный разведчик, передает данные своим, и те налетают… Расстреливай с воздуха колонны, жги. По головам ходили. Они и сожгли всю нашу технику. Моя машина сгорела на переправе. И винтовка в ней осталась.


— Какое настроение было в солдатской среде? Уже почти месяц война идет, войска отступают, в небе только «фоккеры» и «мессеры», на дорогах — колонны беженцев.


— Настроение было: «Мы победим».


— Вот так, спокойно, без восклицательного знака, без пафоса: победим.


— Победим. Хотя не все так думали. Мы пополнились местным призывным составом. Через время слышишь: немцы заняли какую-то деревню. Проходит день-другой, а солдат из той деревни уже исчез — ушел в свое село. Было и такое. Через две недели мы прорвали «кольцо»…


— Как прорывали — был бой?


— Был мост через речку неширокую, ручей даже, не речка. Но технику только по мосту можно переправить. Мы часть машин переправили на тот берег, а командир говорит мне: «Оставайся с двумя машинами, переправляйся и догоняй нас». Я остался с машинами. Вдруг — самолеты. Мы разбежались, я нырнул в канаву с водой. Самолеты прошли над нами без огня. Мы думаем: наши, раз не стреляют. А они разворачиваются и как стали пикировать на нас. Одна моя машина сгорела. Вторую я переправил и догнал своих. Они в лесочке стояли. Там тоже все горит. Смотрю — машина моего взвода горит.


— Название речки не помните?


— Нет. Кто там узнавал, как она называется.


— А мост был деревянный?


— Деревянный. Мы в окружении потеряли все орудия, почти всю технику, приборы, оборудование… Знамя полка сохранили. По-моему, одну машину сохранили и один прицеп. Не уверен, не могу точно сказать. В лесу сосредоточилось много техники. Бомбили нас долго, дотемна. Там были все — и наш полк, и пехота.


— Могли под трибунал отдать. Не вас лично, а командиров.


— Какое там под трибунал? Тогда всех пришлось бы под трибунал, а воевать кто будет? Вспомнил. Там торфяник был. Бомбы падают в него и не взрываются. Командир взвода говорит: «Давай туда перейдем». Мы туда перебежали, сидели дотемна. Возвращаемся назад — все горит, кто просит перевязать его, кто умоляет пристрелить. Мой водитель, водитель машины моего взвода, возле сосны, убитый, из груди кровь… После окружения нас бросили под Великие Луки. Не поверите, нас отправили хлеб убирать, в колхоз. Село Литвиниха.


(На карте Великолукского района село Литвиниха отыскать мне не удалось, но поисковик показывает, что такое село когда-то в этом районе существовало.)


— Два взвода отправили в колхоз, нас и топографов. Там танцы, девушки, гармошка, вечером музыка играет.


— Война идет!..


— Да, война идет, а нам по двадцать лет. Можно и так сказать: нам по двадцать, а вокруг война. Получаем телеграмму: к утру прибыть в штаб дивизиона. Наш комвзвода говорит: «Чего мы будем ночевать тут? Утром придется рано вставать. Отправляемся сейчас». А командир взвода картографов решил остаться: «Переночуем и отправимся утром». Наш командир оказался умница. Потому что картографы пропали. Скорее всего, напоролись на немцев и погибли. А мы приезжаем в штаб дивизиона, и нам говорят: «Мы в окружении».


— Опять окружение?


— Недолго. Сутки, помнится, мы выбирались. Ехали с немцами параллельно: они по шоссе, с включенными фарами, мы по проселочным дорогам без света. Мы их видим. Может, и они нас видели. Скорее всего, видели. Но немцы ночью не воевали. На ночь они останавливались. Это мы уже знали, поэтому не задерживались ни на минуту — надо было опередить их, вырваться на шоссе первыми.


— Мы — это кто: полк, дивизион?


— Остатки полка. Командиры смотрят по картам, принимают решение, а наше дело — исполнять. Задачу выполнили, вырвались. Получили мы инструменты в полном комплекте, технику, машины. Пушки… такие, что стреляли в Гражданскую войну. Из нее чтобы прямо попасть, надо стрелять в сторону. Но ничего, стали боеспособны. Специалистов сохранили, обучать не надо, опыт имеется. Стрелять начали. Оборона организовалась.


— Это какой уже месяц?


— Хлеб мы молотили в августе, а это уже осень. Потом мы получили новые орудия, а старье сдали. Перед наступлением в декабре…


— Минуточку, Николай Федорович! Это все сорок первый год, но до декабря еще далеко.


— Осенью началась наша непосредственная работа на фронте — засекать противника, корректировать огонь. Отступили до Волги, дальше не отступали: мы на этом берегу, противник на том. В занятом немцами Калинине (Тверь) ночью горел свет, нам с нашей стороны было видно. Музыка у них играла.


— Калинин был оккупирован в середине октября 1941 года. Город имел особое значение — в нем сходились три стратегические дороги. Вот уж где проходили «тяжелые кровопролитные бои». Только с помощью этого выражения можно передать то, что происходило в 1941—1942 годах на участках Западного и Калининского фронтов. Естественно, я сужу по литературе, по воспоминаниям выживших фронтовиков.


— Мы ведем огонь по своим городам, занятым противником. Вечером идет пехота. Наутро — артподготовка. Пехота пошла вперед. Налетают самолеты, отсекает пехоту от остальных, наступление захлебывается, наши занимают передние траншеи, и мы с наблюдательных пунктов видим, что немцы методично уничтожают их, берут в плен. Все! Для них все кончилось! Самолеты и артиллерия бомбят нас непрерывно, изматывают так, что вечером, бывает, пищу привезут, а мы ее не трогаем. Назавтра все то же самое: идет пехота, ее отсекают и уничтожают. 5 декабря началось наступление. 16 декабря освободили Калинин. До 1942 года мы стояли под Ржевом…


— Николай Федорович, меня от войны отделяют десятки лет, но даже я не могу спокойно читать литературу, посвященную Ржеву. Это страшно…


— Ржев не страшно, Ржев — жутко. Ржев — это больше миллиона убитых. Ржев — это черная дыра войны. Но мы понимали, что, умирая здесь, сдерживаем противника под Сталинградом.


— Это отражено в гениальном стихотворении Твардовского «Я убит подо Ржевом»:


Подсчитайте, живые,


Сколько сроку назад


Был на фронте впервые


Назван вдруг Сталинград.


Фронт горел, не стихая,


Как на теле рубец.


Я убит и не знаю,


Наш ли Ржев наконец?


Удержались ли наши


Там, на Среднем Дону?


Этот месяц был страшен,


Было все на кону…»


— Мне повезло — я знаю: Ржев наш, на Среднем Дону удержались, Сталинград отстояли… А сколько легло?! Идет пехота, спрашивает нас: «Ну, как тут, ребята? Ну, мы им дадим…» И начинается то же, что было вчера, позавчера… Помню пленного немца: пилотка натянута на уши, он в шинельке, руки сцеплены, пальцы белые — отморозил. Вы знакомы с Василием Рагулиным?


— Кто же не знает Василия Ивановича Рагулина.


— Ну да, это верно. Нас, ветеранов, собрали в Москве, и там я познакомился с Василием Ивановичем. Оказалось, что мы воевали плечо к плечу. Вот как еще бывает.


— Николай Федорович, легких периодов у Отечественной войны нет. Нельзя сказать, что в 1941 году было тяжело, а вот в 1944-м — легче. Но беседа наша посвящена первому году войны, поэтому мы на нем и сосредоточились. У вас были второй год войны, третий, четвертый — до 7 мая, когда вас ранило.


— На минном поле. Нам передний край обозначили с ошибкой в 2 километра, вот мы и очутились на минном поле. Видим — растяжки: «Братцы, мы на минах!» Троих ранило. Меня в голову.


— Но до этого…


— Ржев, Орша, Минск, Лида, операция «Багратион», Мазурские озера, Кенигсберг… В Кенигсберге немцы бросили такое количество техники! Проехать было нельзя. После Кенигсберга своим ходом под Прагу.


— Весь ваш полк?


— Нет, мы уже давно отдельный разведывательный дивизион армейского подчинения. Я уже капитан. А про ранение я вам рассказывал. Так что 7 мая закончилась моя война, а через два дня она вся закончилась.


— И за время войны…


— Моим дивизионом произведено 8240 засечек тяжелых артиллерийских батарей противника, по противнику выпущено 27249 без артподготовки.


— А после войны?


— Закончил Харьковский медицинский институт, работал главным врачом третьей горбольницы Луганска. Езжу на дачу, нянчу правнучку…


(Правнучка Николая Федоровича, Аня, пока мы беседовали, принесла коробку с наградами и с младенческой сосредоточенностью переместила по одному все медали (их легче цеплять) прадеду на грудь. Отстегивала, переставляла с правой стороны на левую, — в общем, играет ребенок с прадедушкиными орденами и медалями. И пусть грешно будет тому, кто подумает, что я эту символическую картинку придумал для пущего эффекту.)


— Здоровья вам, Николай Федорович! Спасибо, что согласились встретиться и вспомнить первый год войны.

Лайсман ПУТКАРАДЗЕ.

Вернуться назад